Она неплохо сложена и хорошо танцует. Только без шуток… Она уже начинает слишком сильно прижиматься ко мне.

– Полегче! – говорю я ей. – Я дорожу своей репутацией.

То, что я сказанул, конечно, несколько грубовато, но с такой физиономией, как у меня, простительно. Она слегка улыбается и ослабляет хватку. Но стоит только посмотреть, как она виляет кормой, – сразу ясно, что у нее в башке.

– Жаль, что это не самба, – отвечает она, ничуть не обидевшись.

– Почему же? – спрашиваю я. – По мне, так и эта музыка неплоха.

– Когда танцуешь самбу – совеем другая атмосфера, – отвечает она. – А эта музыка все-таки какая-то прохладная.

Дети мои, если она называет это прохладной музыкой, я бы поостерегся танцевать с ней самбу. Черт возьми, надо же что-то предпринять. Я все-таки посильнее, и мне удается оторвать ее от себя. Теперь мы танцуем на расстоянии вытянутых рук. Нельзя же, право, посвятив жизнь спорту, плясать с куклами вроде этой. Это вещи несовместимые. А я предпочитаю спорт. Превыше всего.

Она покусывает нижнюю губу, но все же продолжает улыбаться. Кажется, ее невозможно задеть. На днях я приклею фальшивые усы и смогу спокойно ходить на танцы.

Гамильтон прекращает игру. Я отвожу девицу к ее законному владельцу Дугласу Тфраку. Что касается самого Дугласа, он достоин подробного описания. Это – высокий курчавый блондин с огромным, вечно растянутым в улыбке ртом. Он очень молод, пьет как лошадь и работает кем-то вроде журналиста. Обычно он пишет в какую-нибудь газетенку одну колонку кинохроники, а все свободное время посвящает произведению своей жизни – «Эстетике кино». Он полагает написать ее за десять лет и выпустить в десяти томах. А в остальном, повторяю вам, он самый что ни на есть натуральный пьяница.

– Привет! – говорит он мне. – Представить тебя?